Этап серьёзного контекста

Рано или поздно смеховое переосмысление устоявшегося порядка вещей должно привести к новой серьезности, основа которой должна быть подготовлена в процессе этого переосмысления, в противном случае смех «неизбежно деградирует, превращается в сатанинский хохот, ведущий к разрушению» [3. С. 343]. Однако в вопросе образа Франции и французов в рамках русской литературы XVIII в. для подобного исхода предпосылок не оказалось: как уже говорилось выше, в конце XVIII в. процесс интеграции в социокультурное и политическое пространство Западной Европы наконец-то достигает своей полноты, Россия осознает себя полноправной частью европейской ойкумены. Именно в этот момент, по нашему мнению, и стоит провести черту, разделяющую смеховой и серьезный контексты в литературном осмыслении французской культуры в рамках русского литературного наследия конца XVIII-XX веков. Имея в виду все вышесказанное, при сопоставлении и сравнении этих контекстов обращаем особое внимание на следующее обстоятельство: антимир, который по одну сторону этой границы был частью самой культуры, как бы прорастая из её базиса, хотя и не без воздействия внешних факторов, принимает форму внешнего по отношению к культуре явления с другой стороны от этой границы, а именно: Франция с точки зрения русской культуры оказывается тем самым воплощенным «антимиром».
Рассмотрим основания, которые приводят нас к столь радикальному заключению. Кратко «Антимир» можно определить как мир перевернутых понятий и ценностей, то есть мир «со спутанной знаковой системой»

. При этом, крайне важно понимать, что антимир противопоставляется не реальному миру, а его идеальному варианту, «как дьявол противостоит не человеку, а Богу и ангелам» [6. С. 354]. Одним очевидным следствием этого определения является «нежелательность», негативный характер той реальности, в чертах которой отчетливо видны признаки антимира. Примеряя этот критерий к облику французской действительности, запечатленному в русской литературе, не оставим в стороне крылатое «Друзья! сестрицы! я в Париже! я начал жить, а не дышать!» [3. С. 154], тем более что его «следы» – как формальные, так и семантические (которые воспроизводят положительную оценку субъекта речи по отношению к объекту описания) – можно обнаружить в более поздних текстах: «Друзья, сестрицы, в Париже! и благодаря Соболевскому …вижу в нем не одни здания и бульвары, хотя первый материальный взгляд на Париж вознаграждает с избытком труды дальнего путешествия. по-моему, всего замечательнее во Франции сам народ, приветливый, умный, веселый и полный покорности закону, которого он понимает всю важность, всю общественную пользу» [7. С. 531].
Так, П.А. Вяземский же в свою очередь чуть ли не с первых строк записи, обнаруживаемой в его дневнике, датированной январем 1839 г., пердстаёт перед читателем весьма прямым и однозначным в своих оценках: «Французы так глупы в государственном смысле, что народная любовь их к Сульту основана не на том, что он мог сделать в пользу Франции, но на приеме его в Англии, когда лондонская чернь бегала за ним и кричала ему “ура”» [8