М. Успенский «Превращение II»

«Превращение II» Михаила Успенского является ярким примером рецепции новеллы Франца Кафки «Превращение». Это отражено не только в названии, но и канве произведения, отсылках, которые делает сам автором.
Важно отметить что «Превращение II» представляет собой четкий экземпляр творчества Михаила Успенского, для которого был характерен юмор и аллюзия на реальность. Юмористические рассказы Михаила Успенского с 1978 года публиковались в местной печати, а с 1982 года – в центральной прессе: в газетах «Московский комсомолец», «Литературная Россия», «Литературная газета», журналах «Смена», «Юность», «Огонек». С его эстрадными монологами выступали известные артисты, в том числе Геннадий Хазанов, с которым Успенский начал сотрудничать в 1984 году [Андреева, 2016: 9]. «Превращение II» было опубликовано в 1988 году.
Михаил Успенский постоянно подчеркивал свою нелюбовь к реалистической литературе: «Реализм – это уродливая культурная мода, вроде постмодернизма, задержавшаяся ненормально долго. Описывать то, что есть, – самое непродуктивное занятие» [Андреева, 2016: 9]. Это можно четко проследить и на примере «Превращения II».
В первую очередь, стоит отметить что произведения Кафки и Успенского начинаются со схожих предложений. В случае Успенского это является прямой отсылкой на новеллу Франца Кафки. Так, рассказ Успенского начинается словами «Однажды утром, проснувшись после беспокойной ночи, директор научно-исследовательского института Григорий Евсеевич Замараев обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Насекомое, в которое превратился Григорий Евсеевич, было совсем как таракан, только побольше» [Успенский, 1988: 1]. Новелла Кафки начинается же «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Лежа на панцирнотвердой спине, он видел, стоило ему приподнять голову, свой коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, на верхушке которого еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло

. Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами». Таким образом, можно отметить различия в художественных приемах и способах описания художественной реальности – в то время как Франц Кафка концентрируется на достаточно детальном описании превращения и внешнего вида Грегора, Михаил Успенский придерживается сдержанного стиля и излагает лишь общие рамки происходящего.
Фактически, схожесть в работах Успенского и Кафки проявляется и в отношении окружающих к превращению главного героя. Если в новелле Кафки семья отражала изоляцию человека, а также «распад семьи», то одним из главных фокусов Успенского стало отношение коллег в научном учреждении к измененному Григорию Евсеевичу. Успенский пишет: «Перед собравшимися со всей остротой встал вопрос: может ли Григорий Евсеевич в таком состоянии возглавлять крупное научное учреждение? Жену увольнение не устраивало: из супруги известного ученого-администратора она превращалась в соломенную вдову при таракане» [Успенский, 1998: 1]. Основной акцент сюрреалистичной ситуации, описанной в «Превращении II» заключается в критике советского строя, системы управления, а также тех социальных представлений и практик, которые были распространены в годы написания произведения – в 1980-е гг. «Заместитель поехал в институт и там довел до сведения сотрудников информацию о новом облике директора. Все согласились и проголосовали. Тогда заместитель послал за шефом машину и двух грузчиков. Григория Евсеевича доставили в институт и занесли в кабинет. В директорском кресле ему было неловко. Замараев заполз на стену да там и остался [Успенский, 1988: 2]. В условиях перестроечных процессов Михаил Успенский получил возможность через рецепцию произведения Франца Кафки осмыслить негативные явления советского общества, быта. На сюреалистичность происходящего в произведении Успенского указывает и способ общения главного героя с другими людьми – «Григорий Евсеевич с помощью усов начал давать указания и выпускать приказы» [Успенский, 1988: 2]