Традиции интерпретации темы безумия и творчества в художественной литературе

Тема безумия является одной из центральных тем в мировой литературе, а также одним из постоянных факторов литературного процесса, актуализируясь в эпохи художественных волнений, стимулируя разработку новых литературных форм. Это обстоятельство вместе с необъятностью феномена безумия делает параллельное сосуществование различных, иногда полярно противоположных его интерпретаций, обусловливая трансисторический характер этой темы в мировой литературе.
Безумие и психически больные всегда вызывали к себе неоднозначное отношение, которое менялось в зависимости от эпохи или общества. Современные словари дифференцируют использование прямого и косвенного значение слова «безумие», а также наличие нескольких ключевых значений: безумие как состояние сознания; крайняя степень интенсивности действия. Количество значений в словарных статьях меняется в зависимости от года издания. Так, американский словарь английского языка толкует безумие как «большую глупость, ярость, гнев, энтузиазм, возбуждение» [20]. Словарь английского языка описывает безумие как «психическую болезнь; психоз; чрезмерный гнев; возбуждение или глупость; бешенство» [15]. Словарь Farlex определяет безумие как «гнев, ярость, злобу» [16]. Ядро номинативного поля концепта madness (mad / madness, insane / insanity, lunatic / lunacy, crazy) и сформированное на его основе деривативное поле лексем выделяет С. В. Селин [10].
Исследование темы безумия в историческом и литературном контексте позволяет проследить, как от эпохи к эпохе менялось понимание феномена безумия и, соответственно, как менялась интерпретация темы у художников, принадлежавших к разным литературным направлениям, какие аспекты темы безумия вызвали наибольший интерес, какие значения активизировались. Корни литературного и философского безумия прослеживались еще в древней Греции. Первые попытки обосновать природные факторы появления безумия принадлежат Гиппократу, который в трактате «О священной болезни» (так древние греки называли эпилепсию) приходит к выводу, что оно имеет нравственные корни, а потому трудно излечимо [12, с. 292]. О сущности феномена безумия рассуждали также Гераклит, Аристотель и Платон. Последний рассматривал так называемое «божественное безумие» – маниа (древнегр

. – страсть, безумие, влечение) – как одно из самых высоких проявлений человеческой души, посланное людям богами, что возвышается над ограниченностью ума.
Выделяя три вида безумия: пророческое, молитвенное и поэтическое (последнее посланное музами для пробуждения души и выражения этого состояния в творчестве), Платон описывает концепцию поэтического безумия в диалоге «Ион» [6]. В нем сообщается о первостепенной важности одержимости безумием для вдохновения и литературного творчества, и продолжается, таким образом, шутка Сократа о том, что безумие является «древним сечением или противостоянием философии и поэзии» [21, с. 28]. По мнению большинства критиков, безумие в платоническом смысле – это не потеря рассудка, а освобождение от его плена.
Средневековые рационалисты (П. Дамиани, Б. Клервоский) продолжили античную формулу, утверждая, что «познание высшего, истинного мира – мира божественного, запредельного, невидимого» возможно только в состоянии безумия [7, с. 113]. Таким образом, уже в античной и средневековой традициях четко прослеживается тенденция к сакрализации безумия, к пониманию его как проявления определенного эзотерического знания. Недаром греческим словом «mania», еврейским «navi» и «mesugan», «nigarata» на санскрите одновременно называют и безумие, и пророчество.
В аспекте христианской традиции эта тема была связана с мотивом юродства. Древнерусское слово «блаженный» также употреблялось для обозначения безумия, в буквальном смысле, человека, на которого сошла божья благодать. Анализируя образ безумца в европейской литературе (невротиков, шизофреников, меланхоликов), М. Фуко обращает внимание на то, что он долго сохраняет признаки священной образности, которые перешли к нему от прокаженных. К русскому миру безумия французский философ отнес юродивых, блаженных, путников, Иванов-дураков, калек, которых нельзя отнести к европейскому типу помешательства на том основании, что «российской мир безумия строится вокруг объекта, невозможного, но доступного, в отличие от европейского мира, для которого объект возможен, но недоступен» [12].
С исчезновением проказы полномочия смерти переходят к безумию, «безумец становится хранителем темной истины человека»